Разразилась однажды война, страшная война не на жизнь, а на смерть. Солдат полегло видимо-невидимо и с той и с другой стороны. Мы стояли здесь, а наши враги – напротив. День и ночь палили мы друг в друга. А война все идет и идет, и конца ей нет. И вот пришло такое время, что не стало у нас ни бронзы на пушки, ни стали на штыки.

Приказал наш главнокомандующий наповал-полковник Бомбасто Пальбасто Вдребезги-и-Баста снять все колокола с колоколен, разом их расплавить и отлить громадную пушку – одну-единственную, но такую большую, чтобы можно было с одного выстрела выиграть войну.

Сто тысяч подъемных кранов поднимали эту пушку. Восемьдесят семь железнодорожных составов везли ее на фронт. Наповал-полковник потирал от радости руки и говорил:

– Вот посмотрите; стоит моей пушке выстрелить – и враги от страха удерут на Луну!

Наконец великая минута наступила. Пушищу навели на врагов, а мы все заткнули уши ватой. Ведь от адского грохота могли, чего доброго лопнуть барабанные перепонки, а не ровен час и евстахиева труба.

Наповал-полковник Бомбасто Пальбасто Вдребезги-и-Баста приказал:

– Огонь!

Надавил бомбардир на стрелятель – и вдруг:

"Динь! Дан! Дон!"

Покатился по всему фронту, загудел-зазвенел из конца в конец невиданный колокольный звон.

Тут мы вату долой, уши навострили, слушаем. Громыхает пушища, словно гром:

"Динь! Дан! Дон!"

А в горах и долах вторит ей, гудит на все голоса сто тысяч и одно эхо:

"Динь-динь! Дан-дан! Дон-дон! Дон!"

Закричал наповал-полковник Бомбасто Пальбасто Вдребезги-и-Баста во второй раз:

– Огонь! Огонь, черт возьми!

Снова надавил бомбардир на стрелятель.

И опять полетел-поплыл из окопа в окоп праздничный перезвон. Будто не пушка гремит, а звенят-заливаются все колокольни нашей земли.

Тут наповал-полковник от злости принялся рвать на себе волосы. Рвал, рвал, пока не остался у него на голове один-единственный волосок.

Тем временем смолкло все и стало тихо. Но вот с другой стороны, из-за окопов наших врагов, будто зов призывный, грянул вдруг оглушительный и веселый звон:

"Динь! Дан! Дон!"

Надо вам сказать, что вражеский главнокомандующий обер-бей-всехмейстер фон Бомбах Пальбах Раздроби-вас-в-прах тоже придумал перелить все колокола своей страны в одну небывалую пушку.

И началось!..

"Динь! Дан!" – гудела наша пушка.

"Дон!" – отзывалась вражеская.

Солдаты выскочили из окопов и побежали друг другу навстречу. Бегут, а сами приплясывают.

– Мир! Мир! – кричат. – Колокола! Слышите? Колокола! Праздник настал! Колокола звонят – знак подают! Мир!

Наповал-полковник и обер-бейвсехмейстер прыгнули в свои автомобили – и наутек! Далеко уехали, дальше и некуда, а звон все слышен. Видно, не осталось на всей земле, ни на суше, ни в океане, такого уголка, куда бы не достал голос тех колоколов.

Жили-были четыре брата. Трое были маленькими, как карлики, но каждый из них был хитрее самой хитрой лисицы. А четвертый брат был прямо-таки великаном, силы неимоверной, зато простак, каких свет не видел.

Вся сила у него была в руках, а разум – в волосах. И чтобы он всегда оставался дурачком, его хитрые братцы стригли его наголо. Стригли, а потом взваливали на него всю работу, благо он был сильный. Сами сидели сложа руки да поглядывали, как он работает, а денежки клали себе в карман.

Чего только не заставляли делать великана его хитрые братцы! И поле пахать, и дрова рубить, и жернова вертеть. Даже в телегу его запрягали вместо лошади. Заберутся втроем поверх мешков и знай себе кнутом пощелкивают. Едут, поглядывают ему на затылок и приговаривают:

– До чего же удобно с короткими волосами.

– Что верно, то верно. Недаром говорится – не в кудрях краса.

– А посмотрите-ка на этот вихор, что-то уж слишком он отрос. Нынче вечером, как вернемся, непременно надо его состричь.

Говорят так, а сами перемигиваются и весело подталкивают друг друга локтями. Привезет их великан на базар, наторгуют они полны карманы денег и прямиком в остерию. Сами уйдут, а дурачок сиди да телегу сторожи.

Правда, есть ему давали вволю, чтобы мог работать за четверых И в питье не отказывали: пей – не хочу, благо дарового вина из колодца сколько угодно.

Но вот однажды великан заболел. Испугались братья: ну как помрет раньше срока, вот обидно-то будет! Ведь он еще ой-ой-ой сколько поработать может. Позвали ему братья самых лучших лекарей, накупили самых дорогих лекарств, даже завтрак в постель подавали. Один подушку ему поправляет, другой простыни перестеливает. Крутятся вокруг него и приговаривают:

– Видишь, как мы тебя любим? Так ты уж, пожалуйста, не умирай, не делай такой глупости.

И так-то они пеклись о здоровье своего великана, что совсем забыли следить за его волосами. А те все отрастали да отрастали и под конец стали такими длинными, какими никогда не бывали. А вместе с волосами обрел великан и весь свой ум. Начал он потихоньку наблюдать за своими братьями. Смотрит, прикидывает да на ус мотает.

Долго ли, коротко ли, понял он, наконец, черное их вероломство и свою простоту. Но виду, однако, не показал. Лежит, помалкивает. Дождался, пока к нему все силы не вернулись, и в одно прекрасное утро, когда братья его еще сладко почивали, встал с постели, связал их, как колбасы, и сложил в телегу.

– Куда ты нас везешь, дорогой братишка, куда ты везешь своих любящих братьев?

– Погодите, сами увидите!

Привез он их на станцию, сложил, как тюки, в вагон и на прощанье сказал:

– Уезжайте-ка вы, куда хотите, только подальше, и в наших местах больше не показывайтесь. Покуражились вы надо мной – хватит! Теперь я хозяин.

Тут паровоз дал гудок, колеса завертелись, побежали друг за другом вагоны и увезли хитрых братьев неведомо куда. С тех пор о них ни слуху, ни духу.

Жил-был один мальчик, который целые дни только и делал, что приставал ко всем с вопросами. В этом, конечно, нет ничего плохого, напротив, любознательность – дело похвальное. Но беда в том, что на вопросы этого мальчика никому не удавалось ответить.

Например, приходит он однажды и спрашивает:

– Почему у ящиков есть стол?

Конечно, люди только удивленно открывали глаза или на всякий случай отвечали:

– Ящики служат для того, чтобы в них что-нибудь класть. Ну, скажем, обеденные приборы.

– Я знаю, зачем ящики. А вот почему у ящиков есть столы?

Люди качали головами и спешили уйти. В другой раз он спрашивал:

– Почему у хвоста есть рыба?

Или еще:

– Почему у усов есть кошка?

Люди пожимали плечами и спешили уйти, потому что у всех были свои дела.

Мальчик подрастал, но по-прежнему оставался почемучкой, и не простым, а почемучкой наизнанку. Даже став взрослым, он ходил и приставал ко всем с вопросами. Само собой понятно, что никто, ни один человек, не мог на них ответить. Совсем отчаявшись, почемучка наизнанку удалился на вершину горы, построил себе хижину и придумывал там на свободе все новые и новые вопросы. Придумывал, записывал их в тетрадку, а потом ломал голову, стараясь найти ответ Однако ни разу в жизни он не ответил ни на один из своих вопросов.

Да и как было ответить, если в тетрадке у него было написано: "Почему у тени есть сосна?" "Почему облака не пишут писем?" "Почему почтовые марки не пьют пива?" От напряжения у него начались головные боли, но он не обращал на это внимания и все придумывал и придумывал свои бесконечные вопросы. Мало-помалу у него отросла длинная борода, но он даже не думал ее подстригать. Вместо этого он придумал новый вопрос: "Почему у бороды есть лицо?"

Одним словом, это был чудак, каких мало. Когда он умер, один ученый стал исследовать его жизнь и сделал удивительное научное открытие. Оказалось, что этот почемучка с детства привык надевать чулки наизнанку и надевал их так всю жизнь. Ни разу ему не удавалось надеть их как полагается. Поэтому-то он до самой смерти не мог научиться задавать правильные вопросы.

А посмотри-ка на свои чулки, верно ли ты их надел?

Если вы спросите, кто такой синьор Чезаре, то вам обязательно скажут: "Это человек привычки". Каждое воскресенье он встает поздно, долго бродит по квартире в пижаме, а когда пробьет одиннадцать – идет бриться. Бреется он в ванной и всегда оставляет дверь открытой.

Этой минуты с нетерпением дожидается Франческо. Франческо всего шесть лет, но у него уже заметна склонность к медицине, и особенно к хирургии.

Как только отец начинает бриться, он вынимает из аптечки пачку гигроскопической ваты, флакон с денатуратом, рулончик липкого пластыря, направляется в ванную, садится там на скамеечку и ждет.

– Что тебе? – спрашивает синьор Чезаре, намыливая подбородок.

В обычные дни он бреется электробритвой, по воскресеньям же взбивает мыльную пену и берется за безопасную бритву с лезвиями, как в старые времена.

– Что тебе?

Франческо ерзает на скамейке серьезный-пресерьезный и молчит.

– Ну?

– Да вот, – говорит Франческо, – может, ты порежешься. Тогда я тебе окажу первую помощь.

– Хорошо, – говорит синьор Чезаре.

– Только ты нарочно не обрезайся, как в прошлое воскресенье, – говорит Франческо очень строгим голосом. – Нарочно не считается.

– Ясное дело, – говорит синьор Чезаре.

Но ему никак не удается порезаться не нарочно. Он старается нечаянно повести бритвой не так, как надо, однако это очень трудно просто невозможно. Он делает все, что только можно, чтобы оказаться невнимательным, но не может. Наконец всеми правдами и неправдами он все-таки ухитряется порезаться. Для Франческо настает время браться за дело. Он стирает ваткой капельку крови, дезинфицирует царапину денатуратом и залепляет кусочком липкого пластыря.

И так каждое воскресенье. Каждое воскресенье синьор Чезаре дарит сыну капельку своей крови, а Франческо все больше убеждается, что на свете нет человека рассеяннее его отца.

Сначала на Земле все было неправильно и обжить ее было не так-то просто. Не было мостов, чтобы переходить через реки, не было тропинок, чтобы подниматься в горы. Тебе хотелось посидеть? Но не было даже намека на скамейку. Ты падал от усталости, и у тебя слипались глаза? Но на всей Земле не было ни единой кровати. Ты то и дело сбивал ноги? А что поделаешь? Не было ни башмаков, ни сапог. Если ты плохо видел, то ни за что на свете не нашел бы очков. Захотелось тебе сыграть в футбол? Дудки! На всем земном шаре – ни одного мяча. Не было ни кастрюли, ни огня, чтобы сварить макароны. Даже если хорошенько разобраться, то и макарон-то не было. Одним словом, ровным счетом ничего не было. Нуль минус нуль, и ничего больше. Были только люди, и у каждого две руки, которые любили работать и умели исправить все, что было неправильно. И все-таки на Земле еще очень много неправильного. И все надо исправлять. Так что засучивай рукава и принимайся за дело. Работы на всех хватит.

– Давай придумывать числа!

– Давай. Чур, я первый. Чуть не один, чуть не два, чуть не три, чуть не четыре, чуть не пять, чуть не шесть…

– Э! Слишком маленькие числа. Слушай, какие у меня: биллиардон миллиардонов, сексильярд сексилионов, квинтильон биквинтильярд.

– Подумаешь! А я могу таблицу умножения сочинить. Вот:

Трижды один «Едут в Берлин».Трижды два «Лев и Сова».Трижды три «Сова, смотри!».Трижды четыре «Вещи стащили».Трижды пять «Беги догонять!».Трижды шесть «Попался, есть!».Трижды семь «Вот я тебя съем!».Трижды восемь «Прощения просим».Трижды девять и трижды десять «Воришку помиловать или повесить?».– Скажи быстро, сколько стоит пирожок?

– Два щелчка тебе по носу.

– А сколько отсюда до Милана?

– Сорок девять сороков и двенадцать дюжин новых километров, один подержанный и три шоколадки.

– Сколько весит слезинка?

– Смотря чья. У капризули она легче самого легкого ветерка, а у голодного ребенка – тяжелее всей земли.

– Очень длинная получается сказка?

– Очень!

– Тогда напоследок быстро придумаем еще несколько чисел. Знаешь, как считают в Модене? «Разки, двазки, триски – четыре киски, пять и ки – пятаки уронили у реки».

– А я тебе скажу, как считают в Риме. «Ранцы, дванцы – дранцы-поранцы, тринцы и пинцы – розги несинцы, пянцы, девянцы – лучше не оранцы, чет-нечет вот и весь счет!»

– Жила-была одна девочка, и звали ее Желтая Шапочка.

– Нет, Красная!

– Ах, да, Красная Шапочка.

Однажды мама позвала ее и говорит: «Зеленая Шапочка…»

– Да нет же красная!

– Ах, да, Красная. «Сходи, пожалуйста, к тете и отнеси ей эту картофельную шелуху…»

– Нет! «Пойди к бабушке и отнеси ей пирожок».

– Ну ладно. Вошла девочка в лес, а навстречу ей жирафа.

– Ой. ты все перепутал! А навстречу ей волк, а никакая не жирафа

– Да. Так вот, волк и говорит: «Сколько будет шестью восемь?»

– Нет, нет! Он спросил у Красной Шапочки: «Куда ты идешь, Красная Шапочка?»

– Твоя правда. А Черная Шапочка отвечает…

– Она Красная Шапочка. Красная, Красная!

– Да. А она отвечает: «Я иду на рынок за томатным соусом».

– Нет, совсем не так! «Я иду навестить больную бабушку, только вот заблудилась и не найду дороги».

– Правильно. А лошадь и говорит…

– Какая лошадь? Там ведь был волк!

– Конечно, волк. Так вот, волк и говорит: «Сядь на семьдесят пятый трамвай и поезжай до площади Дуомо. Когда выйдешь на площади, поверни на право и попадешь прямехонько к лестнице в три ступеньки. Возле лестницы на земле лежит сольдо. Лестницу ты не трогай, а сольдо подними и купи жевательную резинку».

– Дедушка, ты совсем не умеешь рассказывать сказки, все перепутал. Ты настоящий путаник. А жевательную резинку ты мне все-таки купи.

– Согласен. Вот тебе сольдо.

Мальчик убежал, а дедушка снова взялся за газету.

Доброму Джильберто очень хотелось поскорее всему научиться. Поэтому он всегда очень прислушивался к тому, что говорили старшие.

Однажды он услышал, как одна женщина говорила другой:

– Вы только посмотрите на Филомену, как она любит свою маму Она готова ей воду в ушах носить.

"Надо запомнить эти прекрасные слова", – подумал добрый Джильберто.

Через некоторое время его позвала мама и сказала:

– Джильберто, сходи-ка принеси ведерко воды из колонки.

– Сейчас, мама, – ответил Джильберто, а сам подумал: "Вот когда я покажу маме, как я ее люблю. Я принесу ей воду не в ведре, а в ушах".

Побежал он к колонке, подставил под кран голову и, когда почувствовал, что в ухо ему налилось полно воды, поспешил обратно. Воды в ухе набралось с наперсток, и, чтобы донести ее до дома, ему пришлось скособочиться и идти, прижимая голову к плечу.

– Ну, принес воды? – спросила мама. Она как раз собралась стирать.

– Вот, мама, – ответил запыхавшийся Джильберто.

Однако чтобы ответить, ему пришлось выпрямить голову, и вода, что была у него в ухе, конечно, вылилась и потекла по шее. Что делать? Пришлось ему опять бежать на колонку и наполнять водой другое ухо. Воды в нем набралось с наперсток, и Джильберто опять пришлось идти, прижав голову к плечу, но только теперь уже к другому. Но когда добрался до дому, вода все равно вытекла.

– Ну, принес ты, наконец, воды? – спросила мама. Она уже начала сердиться.

"Может быть, у меня слишком маленькие уши?" – подумал огорченный Джильберто. А мама между тем совсем вышла из себя. Она решила, что мальчишка бегает на колонку баловаться, и угостила его двумя звонкими оплеухами.

Бедняга Джильберто!

Он покорно стерпел эти оплеухи и решил, что в другой раз будет носить воду в ведре.

Один ученик решал примеры.

– Тринадцать разделить на три, – бормотал он, – будет четыре и один в остатке. Пишем четыре. Проверим. Трижды четыре – двенадцать и один тринадцать. Теперь долой девять…

– Ну уж нет! – тотчас же крикнула девятка.

– Как это нет? – удивился ученик.

– А так. За что ты на меня взъелся? Почему кричишь: "Долой девять!"? Что я тебе плохого сделала? Что я, враг рода человеческого?

– Так ведь я…

– Еще бы! Прекрасно знаю, что ты всегда вывернешься. Но мне на это наплевать. Кричи, сколько хочешь: "Долой бульон из игральных костей!", или: "Долой шерифа!" Можешь даже кричать: "Долой жареный воздух!" Но почему именно "Долой девять!"?

– Простите, но мне действительно…

– Не перебивай! Так воспитанные люди не делают! Я, правда, простая однозначная цифра, и всякая двузначная может меня поучать. Но у меня тоже есть гордость, и я требую, чтобы меня уважали. И в первую голову такие сопляки, как ты. Одним словом, долой твой нос, долой что угодно, но меня, будь добр, оставь в покое.

Ученик так смутился и оробел, что не решился вычесть девятку. Из-за этого у него вышла ошибка в примере, и он получил двойку.

Не всегда надо быть уступчивым, верно?

Однажды в Болонье, как раз на главной площади, построили дом из мороженого. Все ребята, даже с самых далеких окраин, сбежались на эту площадь, чтобы хоть капельку полизать этот вкусный дом.

Крыша у него была мармеладная, вместо дыма из каминных труб струились клубы сбитых сливок, а камины были сложены из цукатов. Все остальное было из мороженого – двери из мороженого, стены из мороженого и даже мебель из мороженого.

Один маленький мальчик ну просто прилип к обеденному столу. Он так усердно лизал все его четыре ножки, что под конец тот не выдержал и рухнул ему на голову со всеми тарелками и блюдцами которые были из мороженого в шоколаде, да в каком! В самом лучшем!

Но вот в один прекрасный день городской стражник заметил, что одно окно начинает таять. В это окно были вставлены стекла из клубничного мороженого, и они потекли розовыми ручейками.

– Скорее! – закричал стражник. – Еще скорее!

И все опрометью бросились лизать подтаявший дом, чтобы ни одной капельки этой вкусноты не пропало зря.

– Креслице! – жалобно молила одна старушка, у которой не хватало сил пробиться сквозь толпу. – Хоть одно креслице для бедной старухи! Ох, кто бы мне его вынес, креслице? По возможности, конечно, с ручками!

Тут один благородный пожарный бросился в дом и принес ей кресло из мороженого, украшенное кремом и фисташками. Видели бы вы, как обрадовалась бедная старушка! Она сразу принялась за него и начала как раз с ручек.

Вот уж был праздник так праздник! И ни у кого даже живот не заболел – так уж велели доктора.

И до сих пор, если ребята начинают приставать, чтобы им купили вторую порцию мороженого, родители со вздохом говорят:

– Ну, конечно! Может быть, тебе еще целый дом из мороженого, как в Болонье?

Одно время в городе Бусто Арсицио ребята так все портили, ломали и рвали, что горожане не на шутку встревожились. Не подумайте, что мы говорим о подметках, штанах и школьных ранцах. Нет! Когда эти ребята принимались играть в футбол, летели стекла, за столом они били тарелки, в кафе – стаканы, и если пока еще не разбивали стен, то только потому, что под рукой у них не было молотков.

Родители просто не знали, как быть и что предпринять, и под конец обратились к городскому голове.

– А что, если налагать на них штраф? – предложил городской голова.

– Спасибо вам! – воскликнули родители. – В таком случае мы будем платить его черепками.

К счастью, в тех краях было много бухгалтеров. На каждых трех жителей приходилось по бухгалтеру. И все эти бухгалтеры прекрасно умели считать. А лучше всех считал старый бухгалтер синьор Гамберони. У Гамберони было великое множество внуков, благодаря которым он приобрел громаднейший опыт по части черепков. Однажды взял он лист бумаги, карандаш и подсчитал весь ущерб, который наносят ребята из Бусто Арсицио, коверкая и ломая бесконечное количество красивых и нужных вещей. Подвел он итог, и знаете, сколько у него получилось? Невероятная сумма! Карамельярд пастильярдов мармельон тридцать три!

– Да понимаете ли вы, – с горячностью убеждал синьор Гамберони, понимаете вы, что на половину этой суммы мы можем построить целый дом, так сказать, дом на слом, и заставить наших ребят разнести его в щепы. Если уж и от этого они не придут в себя, то, значит, их ничем не вылечишь.

Предложение бухгалтера приняли. Дом был построен. В нем было семь этажей, девяносто девять комнат; в каждой комнате было без счету зеркал, кранов и краников и полным-полно мебели, а каждый стол и шкаф были уставлены посудой, статуэтками и всякими безделушками. В день открытия дома ребятам выдали молотки и по сигналу городского головы распахнули все двери.

Очень жалко, что не сумели вовремя привезти телекамеры и не передали по телевидению это небывалое зрелище. Те, кто видел его своими глазами и слышал своими ушами, уверяют, что им показалось, будто разразилась третья мировая война, хоть бы ее никогда не было!

Ребята пробивались из комнаты в комнату, словно войско неукротимого Аттилы, сокрушая своими молотками все, что встречалось им на пути. Их удары слышала вся Ломбардия и половина Швейцарии. Дети с кошкин хвост ростом набрасывались на шкафы, огромные как крейсеры, и старательно крошили их до тех пор, пока на полу не оставалось ничего, кроме кучи опилок. Миловидные крошки из яслей, прелестные в своих розовых и голубеньких передничках, с таким трогательным усердием топтали ногами кофейные сервизы, что они превращались не в порошок, нет! – в тончайшую пудру, которой пудрят лицо.

К концу первого дня во всем доме не осталось ни одного целого стакана. К концу второго дня – ни единого стула. На третий день ребята взялись за стены. Они начали с последнего этажа, но, едва добравшись до четвертого, отступились и сложили оружие. Полумертвые от усталости, покрытые пылью, как солдаты Наполеона в пустыне, они, шатаясь, разбрелись по домам, повалились на свои кровати и заснули без ужина. Теперь они по-настоящему отвели душу, и им больше ничего не хотелось ломать. В мгновение ока они совершенно переменились, стали осторожными и легкими, как бабочки; и если бы им сейчас приказали играть в футбол на поле, уставленном хрустальными стаканами, они бы не разбили ни одного.

Бухгалтер Гамберони сделал подсчеты и доказал всем, что город Бусто Арсицио получил два трюфельярда с мелочью чистой прибыли.

То, что еще уцелело от дома, назначенного на слом, городской совет отдал горожанам в полное их распоряжение. И что бы вы думали? Не прошло и часа, как среди развалин заметили приличных синьоров с кожаными папками под мышкой и в золотых очках – разных муниципальных советников, адвокатов и директоров-распорядителей, – которые, вооружившись молотками, бросились крушить стены и рушить лестницы. И так это им нравилось – колотить по стенам, что с каждым ударом они словно молодели на глазах.

– Это по крайней мере лучше, чем ссориться с женой из-за какой-то разбитой пепельницы или несчастной тарелки из праздничного сервиза, который подарила тетя Мирина, – весело говорили они и с еще большим рвением принимались дубасить молотками.

А бухгалтеру Гамберони город Бусто Арсицио вручил в знак признательности медаль с серебряной дыркой.

Как-то зашел я в богадельню навестить закадычного своего друга, одного старого каменщика. Не виделись мы… даже не помню уж, сколько лет мы не виделись.

– Ну, все разъезжаешь? – спрашивает он меня.

– Да, только что из Парижа.

– О! Париж! Я тоже там был. Давно, правда. Мы там строили дворец. Ох, и дворец! На самом берегу Сены. Уж кто там теперь живет – не знаю. Ну, а еще где ты был?

– В Америку съездил.

– В Америку. О! Я там бывал. Давненько. Не припомню уж, сколько лет прошло. В Нью-Йорке был, в Буэнос-Айресе, в Сан-Франциско и в Монтевидео тоже был. И всюду дома строили. Большие дома. А на крышах ставили мачты с флагами. А в Австралии ты не бывал?

– Нет еще.

– Э! А я вот бывал. Правда, еще сопливым мальчишкой. Меня в ту пору до кладки и близко не допускали. Подсобником был. Известку носил, мешки тяжеленные. Сколько песка на решето покидал! Мы там виллу строили. Для одного местного синьора. Представительный был синьор, что твой барон. Помню, отозвал меня раз и стал расспрашивать, как спагетти готовят. Я говорю, а он все в свой блокнотик записывает. Да… Ну, а в Берлине ты был?

– Нет. Пока не удалось.

– Э, брат, а я там работал, когда тебя еще на свете не было. Какие мы там дома ставили! Красивые, добротные. Одним словом, на совесть. До скончания века простоят. А в Алжире ты был? Ну, а в Каире? Город такой есть в Египте.

– Как раз нынешним летом собираюсь туда съездить.

– Не пожалеешь. Дома там, скажу тебе, – красотища! Будешь, нарочно обрати внимание. Не стану хвалиться, но мои стены там – можно сказать – по ниточке. А уж если я крышу делаю, так вовеки веков не протечет.

– А если подсчитать, много вы их построили, разных домов?

– Да как тебе сказать? Предостаточно. В любой стране в любой город зайди везде что-нибудь да построил.

– Ну, а сами?

– А что сам? Вот видишь, живу в богадельне, под казенной крышей. А на свою так и не заработал. В жизни всегда так…

Да, в жизни всегда так бывает. Но это несправедливо

За последними домами главная деревенская улица разветвлялась на три дороги. Одна дорога вела к морю, другая дорога – прямиком к городу, а третья никуда не вела.

Мартино знал это совершенно точно, потому что у кого только он спрашивал, все отвечали одно и то же:

– Какая дорога, вон та, что ли? Да никуда она не ведет. По ней ходить только зря ноги бить.

– А до какого места она идет?

– Ни до какого. Никуда она не идет, понял?

– Тогда зачем же ее построили?

– Никто ее не строил. Она всегда была.

– И неужели никто даже не сходил посмотреть?

– Вот ведь упрямая голова! Говорят же тебе, ничего там нет – значит, и смотреть нечего.

– Да откуда вы знаете? Вы же там никогда не были!

И такой он был упорный, такой настойчивый, что под конец все в деревне стали звать его не иначе, как Мартин Упрямая Голова. Но он не обижался на это прозвище и все продолжал думать о дороге, которая никуда не вела.

Долго ли, коротко ли, дорос Мартино до такого возраста, когда мог уже переходить улицу, не держась за дедушкину руку. В один прекрасный день поднялся он с солнышком, вышел из деревни и, не раздумывая, направился по таинственной дороге. Он шел все вперед и вперед, а дорога меж тем делалась все хуже и хуже. Там и сям взбирались на нее буйные травы, а рытвинам да колдобинам не было числа. Счастье еще, что давно уже стояло вёдро, не то залило бы ее непроходимыми лужами. Поначалу слева и справа бежали колючие заросли, потом подступил лес. Великаны деревья протягивали друг другу свои могучие ветви, сплетали их в вышине над дорогой; и казалось, что совсем это не дорога, а темный, сырой тоннель. Редко-редко, прорвавшись сквозь листья, падал вниз луч солнца и призывно сверкал впереди, как маяк на краю ночного моря.

Шагает Мартино, а тоннель все тянется да тянется, шагает, а дороге конца не видать. Чувствует; совсем из сил выбился, ноги отнимаются, в пору назад возвращаться. Вдруг откуда ни возьмись – собака.

«Ну, – думает Мартино, – где собака, там дом или, на худой конец, человек».

Подбежала к нему собака, вильнула хвостом, лизнула ему руки и побежала по темной дороге. Бежит, а сама оглядывается: идет ли следом Мартино? Пробежит еще немного – опять оглянется.

– Да иду я, иду, – говорит Мартино, а про себя думает: «Вот уж диво, так диво!»

Но вот лес стал реже, в вышине появилось небо. Дорога yперлась с разбегу в тяжелые железные ворота и пропала.

Заглянул Мартино между толстыми стальными прутьями и видит – стоит среди парка дворец. Окна и двери во дворце распахнуты настежь, над трубами клубится-завивается задорный дымок, а с балкона машет рукой красивая синьора такая прекрасная, такая великолепная, каких Мартино в жизни не видывал.

– Заходи, заходи, Мартин Упрямая Голова! – весело закричала синьора.

– Вот те раз! – пробормотал обрадованный Мартино. – Я и сам-то не знал, что попаду сюда, а она, смотри ты, сразу меня узнала!

Не раздумывая долго, толкнул он тяжелую створку ворот, миновал парк и вошел в дворцовую залу. Только успел войти, глядь, а синьора уже спускается с богатой лестницы ему навстречу. И так-то она была хороша, что и сказать нельзя. А уж одета! Куда до нее феям и разным принцессам! Спускается она с лестницы, а сама смеется-заливается. Уж очень, видно, веселая синьора.

Поклонился ей Мартино и ждет, что дальше будет.

– Так что же, – весело сказала синьора, – выходит, ты все-таки не поверил?

– Чему?

– Как чему? Тому, будто дорога никуда не ведет.

– Глупость это, потому и не поверил. Я так рассуждаю: разных мест на свете – тьма, а дорог раз-два – и обчелся.

– Верно. Всегда можно увидеть что-то новое, было бы желание. Главное – не сидеть на месте. Ну, а теперь пойдем, я тебе покажу дворец.

Ой-ой-ой, сколько же там было комнат, и залов, и роскошных покоев! Наверно, целая сотня, если не больше. И каждая комната была битком набита сокровищами. Ну, прямо как в сказочном замке Спящей царевны или Кащея Бессмертного, который всю жизнь свою чах над бесполезными богатствами.

Чего только тут не было! И бесценные алмазы и всякие камни самоцветные, а о золоте да серебре и говорить нечего.

Идут они с веселой синьорой по залам, а она все повторяет:

– Бери, бери, что хочешь. Тяжело будет, я тебе свою карету дам.

Само собой, Мартино много просить не пришлось. Когда он уезжал, карета была полным-полна золотом и драгоценными камнями. На козлах сидел пес, не простой, а ученый. Он умел ловко править лошадьми и громко лаял, если те замедляли шаг или сворачивали с дороги.

А в родной деревне никто уже не чаял увидеть его живым. Можете себе представить, как все удивились, когда Мартин Упрямая Голова появился у околицы, да не как-нибудь, а в карете? Пес-кучер выгрузил на площади все его богатства, вильнул два раза хвостом в знак почтения, взобрался на козлы и в мгновение ока скрылся из виду, только пыль заклубилась.

Мартино щедро одарил и друзей и недругов и должен был раз сто, не меньше, рассказывать о своем приключении. И каждый раз в конце его рассказа то тот, то другой опрометью бежал домой, запрягал лошадь и мчался по дороге, которая никуда не вела.

Однако тем же вечером они не солоно хлебавши притаскивались обратно, злые и усталые, как собаки. Одни говорили, что среди леса дорога пропадает между стволами деревьев, другие – что она упирается в непроходимую чащу колючего кустарника. И никому не удалось увидеть ни железных ворот, ни дворца, ни прекрасной и веселой синьоры. Потому что есть сокровища, которые открываются только тем, кто первым прокладывает к ним трудную дорогу. Вот таким, как Мартин Упрямая Голова.

Однажды Алису привезли к морю, и оно так ей понравилось, что она ни за что не хотела вылезать из воды.

– Алиса, хватит, вылезай! – кричала ей мама.

– Сейчас, сейчас! Уже вылезаю, – отвечала Алиса.

А сама думала: "Буду сидеть в воде, пока у меня не отрастут плавники и я не превращусь в рыбу".

С того дня каждый вечер, перед тем как лечь в постель, она разглядывала в зеркало свои плечи, чтобы узнать, не отросли ли у нее плавники или по крайней мере не начала ли появляться серебристая чешуя. Но каждый раз она не находила ничего, кроме нескольких песчинок и то лишь в том случае, если ленилась как следует помыться в душе.

Однажды утром она пришла на пляж раньше обычного и встретила мальчика, который собирал морских ежей и съедобных моллюсков-песчанок. Мальчик был сыном рыбака и во всем, что относилось к морю, был таким докой, что любому мог дать сто очков вперед.

– А ты знаешь, как превратиться в рыбу? – спросила у него Алиса.

– Ну, это проще простого, – ответил мальчик. – Могу хоть сейчас показать.

Он положил на камень платок с морскими ежами и песчанками и прыгнул в море. Прошла минута, прошла другая, а мальчик все не всплывал. Но вот вместо него из воды вдруг вынырнул дельфин и стал кувыркаться между волнами, вздымая в небо фонтаны веселых брызг. Дельфин играл и резвился у самых ног Алисы, и она ни капельки его не боялась.

Наигравшись, он грациозно взмахнул хвостом и уплыл в море. А на том месте, где только что был дельфин, появился мальчик.

– Видела, как это легко? – улыбаясь, спросил он.

– Видела, – ответила Алиса. – Только у меня, наверно, не получится.

– А ты попробуй.

Алиса бултыхнулась в воду и стала погружаться в глубину, горячо желая в душе превратиться хотя бы в обыкновенную морскую звезду. Но вместо этого она свалилась в большую двустворчатую раковину, которой как раз в этот момент захотелось зевнуть. Едва Алиса коснулась мягкого тела моллюска, как обе створки раковины захлопнулись и заперли ее вместе со всеми ее мечтами.

"Опять я в беду попала", – подумала девочка.

Но какая тишина, какая свежесть и покой царили на дне моря и здесь, внутри раковины! До чего бы, наверно, было хорошо остаться тут навсегда, жить в бездонной глубине моря, как русалки в старые, древние времена...

Тут Алиса вздохнула. Она вспомнила о маме. Бедная мама, она думает, что ее дочка еще в постели! Потом Алиса вспомнила о папе. Как раз сегодня вечером он должен приехать из города, потому что сегодня суббота.

"Не могу я их бросить одних, – подумала Алиса. – Они меня так любят! На этот раз я, так уж и быть, вернусь на землю".

Уперлась она руками и ногами в створки раковины, поднатужилась, приоткрыла их и выскользнула наружу. Выбралась Алиса из раковины и скорее поплыла наверх. Когда она вынырнула, то увидела, что мальчик, сын рыбака, уже бежит вприпрыжку далеко-далеко от берега.

Алиса тоже побежала домой и никогда никому не рассказывала о том, что с ней случилось на дне моря.

В один прекрасный день решил Джованнино Бездельник съездить в Рим и потрогать нос у короля. Узнав об этом, друзья в один голос принялись его отговаривать.

– Смотри, – говорили ему, – это дело опасное. Что, если король вздумает рассердиться? Придется тогда тебе распрощаться со своим собственным носом, да и с головой в придачу.

Но Джованнино был упрям и стал укладывать чемодан. А между делом навестил приходского священника, мэра и муниципального советника и, чтобы немного попрактиковаться, потрогал за нос всех троих. Однако сделал он это так осмотрительно и с такой ловкостью, что они даже не заметили.

"Э, не так уж это трудно!" – подумал Джованнино и отправился в путь.

Приехав в соседний город, он первым долгом попросил, чтобы ему показали, где живут мэр, прокурор и судья, и не мешкая отправился с визитом к этим высокочтимым персонам, чтобы потрогать их за нос одним, а если удастся, то и двумя пальцами.

Персоны были неприятно поражены, потому что Джованнино произвел на них впечатление воспитанного юноши с хорошими манерами, умеющего поговорить почти на любую тему.

Прокурор даже немного обиделся.

– Что это такое? – воскликнул он. – По-моему, вы схватили меня за нос!

– Помилуйте! – ответил Джованнино. – Это же просто муха.

Тогда судья начал оглядываться по сторонам, но так и не увидел ни мухи, ни комара. А Джованнино тем временем торопливо откланялся и вышел, не забыв затворить за собой дверь.

У Джованнино была записная книжечка, где он вел счет носам, которые ему удалось потрогать. В этой книжечке не было ни одного обыкновенного носа – все сплошь знатные или влиятельные, а некоторые даже с каплей на кончике.

Однако в Риме количество носов стало расти с такой устрашающей быстротой, что Джованнино пришлось обзавестись толстой тетрадью. Да и что тут удивительного? В столице стоит только выйти на улицу и пройти вот как отсюда до того угла, и обязательно повстречаешь парочку превосходительств, несколько вице-министров и добрый десяток статс-секретарей. А о разных там председателях и говорить нечего. В Риме их больше, чем нищих. Там стоит протянуть руку, и непременно наткнешься на чей-нибудь светлейший нос. Ясно, что Джованнино Бездельник постарался не пропустить ни одного высокопоставленного носа. И представьте себе, их владельцы воображали, будто таким манером он выражает им свое почтение. А некоторые дошли даже до того, что объявили своим подчиненным:

– Отныне и впредь, вместо того чтобы отвешивать мне поклоны, вы можете трогать меня за нос. Теперь это самый новейший и самый утонченный обычай.

Сначала у подчиненных недоставало духу хватать начальство за нос, и превосходительствам пришлось подбадривать их самыми лучезарными улыбками. Подчиненные осмелели и с таким усердием принялись трогать, сжимать и похлопывать, что превосходительные носы сразу залоснились и покраснели от удовольствия.

Но не подумайте, что Джованнино забыл о своей главной цели – потрогать нос у короля. Совсем нет! Он только ждал удобного случая. И вот во время королевского выезда такой случай представился. Джованнино заметил, что время от времени то один, то другой из присутствующих выходит из толпы, вскакивает на ступеньки королевской кареты и вручает королю конверт (судя по всему какую-нибудь челобитную), который его величество с улыбкой передает своему первому министру. Джованнино дождался, когда карета подъехала поближе, вскочил на подножку и в ту минуту, когда король с выжидательной улыбкой обратил к нему лицо, сказал: "Соизволят простить?" – протянул руку и потер указательным пальцем кончик носа его величества.

Донельзя пораженный король схватился за нос и уже открыл было рот, чтобы закричать, но тут Джованнино проворно соскочил на землю, юркнул в толпу – и был таков! Вокруг дружно захлопали, и сейчас же несколько горожан ринулись к карете, горя желанием последовать примеру Джованнино. Они наперебой вскакивали на подножку, хватали короля за нос – одним словом, задали ему хорошую трепку.

– Не беспокойтесь, ваше величество, это новый способ выражать почтение, улыбаясь, прошептал на ухо королю первый министр.

Но королю было теперь не до улыбок. Нос у него не на шутку разболелся, из него закапало, как из водосточной трубы. А его величество не мог даже улучить минутку, чтобы утереть эту нежданную капель, потому что его верные подданные не давали ему ни отдыха, ни срока и продолжали весело дергать его за нос. А Джованнино предовольный вернулся домой.

Не сейчас, не вчера, а давным-давно, не близко, не далеко – за тридевять земель, к востоку от княжества Опивония, стояло королевство Обжория. Первым правил тем королевством Обжора Луженое Брюхо. Прозвали его так за то, что, расправившись с макаронами, он сгрызал заодно и тарелку. А разделавшись с тарелкой, был здоровее прежнего и на колики не жаловался.

За Луженым Брюхом на трон воссел Обжора Второй, прозванный Три Ложки. Прозвище это заслужил он тем, что хлебал суп сразу тремя серебряными ложками: одну ложку держал в правой руке, другую – в левой, а третью ему подносила королева; и солоно ей приходилось, если в ложке не хватало хоть капли.

После него трону королевства Обжория – а надо вам сказать, что он нарочно был поставлен во главе стола, который день и ночь держали накрытым, – трону этому пришлось носить на себе:

Обжору Третьего, прозванного Заедка;

Обжору Четвертого, которого прозвали Пармезанская Котлета;

Обжору Пятого, который был прозван Ненажорой;

Обжору Шестого, прозванного Куроглотом;

Обжору Седьмого, по прозвищу "А нет ли еще?", который прославился тем, что проглотил свою собственную корону, хотя она была из кованого железа;

Обжору Восьмого, прозванного Корочка Сыра, который, не найдя однажды на столе ничего съестного, сжевал скатерть;

Обжору Девятого, по прозвищу Стальная Челюсть, который сожрал трон вместе с подушками.

Так и кончилась династия.

В некоем королевстве жил король. И вот случилось так, что он должен был умереть. Это был очень могущественный король, но он заболел страшной, смертельной болезнью.

– Ну мыслимое ли это дело, – в отчаянии восклицал король, – мыслимое ли это дело, чтобы умирал такой могущественный король, как я? Куда в конце концов смотрят мои маги и волшебники? Почему они и не почешутся, чтобы спасти меня?

А маги давно уже удрали из королевства, потому что боялись лишиться головы. Остался один-единственный старый волшебник, на которого никто не обращал внимания, потому что он был очень странный, а может быть, даже малость не в своем уме. Уже много лет король ни о чем с ним не советовался, но теперь волей-неволей повелел призвать его во дворец.

– Ты можешь спастись, – сказал волшебник, – но только при одном условии. Отрекись на один день от престола и отдай его человеку, точь-в-точь похожему на тебя. Он сядет на трон и умрет вместо тебя.

Тотчас же по всему королевству был разослан указ: «Всякий человек, похожий лицом и телом на Его Величество короля, в течение двадцати четырех часов обязан явиться во дворец. Тот же, кто не подчинится сему указу, будет казнен как злоумышленник».

Много людей пришло во дворец. У одних борода была точь-в-точь, как у короля, но зато нос чуть-чуть длиннее или чуть-чуть короче, и волшебник отсылал их назад. Другие были похожи на короля, как две капли воды, но волшебник все равно отсылал их, потому что у одного не хватало зуба, а другой был сутул.

– Да так ты их всех повыгоняешь! – закричал король. – Оставь хоть одного на пробу.

– Тебе это не поможет, – возразил волшебник.

Однажды вечером король со своим волшебником прохаживался по городским редутам. Вдруг волшебник остановился и закричал:

– Вот, вот человек, который похож на тебя больше всех остальных!

И с этими словами он указал на горбатого калеку, полуслепого, грязного и покрытого струпьями, который стоял, выпрашивая подаяние.

– Да ты рехнулся! – возмутился король. – Ну что между нами общего? Небо и земля!

– Король, который должен умереть, – возразил волшебник, – может быть похож только на самого бедного и самого несчастного из своих подданных. Не мешкай, поменяйся с ним одеждой, передай ему на день свой сан – и ты спасен.

Но король почел слишком зазорным для себя хотя бы на день принять обличье какого-то нищего. Надувшись, он возвратился во дворец, надел свою корону, взял в руки скипетр и в тот же вечер умер.

Случилось так, что великий путешественник и знаменитый первооткрыватель Джованнино Бездельник очутился в Стране масляных человечков. На солнце они таяли, поэтому им всегда приходилось прятаться в тени. Для пущей безопасности все они поселились в городе, где вместо домов стояли холодильники. Джованнино бродил по улицам этого города, заглядывал в окошки и видел, как масляные человечки сидят в своих домах-холодильниках и у каждого на голове грелка со льдом. На дверце каждого холодильника висел телефон, чтобы можно было перезваниваться с хозяином дома.

– Алло!

– Алло!

– Кто это говорит?

– Король масляных человечков. Целиком из сливок высшего сорта. Молоко от швейцарской коровы. Вы хорошо рассмотрели мой холодильник?

– Куда лучше! Он весь из литого золота. Но скажите, ваше величество, неужели вы никогда не выходите на улицу?

– Только зимой, когда достаточно холодно, и только в ледяном автомобиле.

– А если как раз в то время, когда ваше величество изволят совершать прогулку, из-за туч невзначай выглянет солнышко?

– Не имеет права. Это запрещено. Если же оно вздумает ослушаться, я прикажу своим солдатам арестовать его и посадить в тюрьму.

«Трах!» Это Джованнино бросил трубку и пошел в другую страну.

В Сант-Антонио, что стоит на большом озере Лагомаджоре, жила одна женщина, великая мастерица варить варенье, такая мастерица, что без нее нигде не могли обойтись. Сегодня зовут в Валькувию, прозванную всеми Великие Грязи, завтра в Репейку, потом приходит из Суходолья, а тут, глядишь, зазывают в Побирушкин яр.

Едва начинается сезон, к ней уже отовсюду спешат люди. Рассядутся у изгороди, полюбуются на озеро, оборвут с малиновых кустов по ягодке, по две и начинают звать:

– Искусница!

– Что там?

– Не сварите ли мне черничного варенья?

– Пожалуйста.

– Не поможете ли сварить вкусное вишневое варенье?

– Отчего же не помочь?

У Искусницы, как звали эту женщину, были просто золотые руки, и можно смело сказать, что во всей округе, от Варезотто и до самого Кантона Тичино, что по ту сторону Альп, в Швейцарии, никто не умел сварить такого вкусного и ароматного варенья, как она.

Однажды забрела к ней одна женщина из Криворохлино, такая-то бедная, такая-то нищая, что ей не под силу было наскрести на варенье даже кулечка персиковых косточек. А вареньица ей страх как хотелось. И вот, недолго думая, набрала она по дороге полный передник каштановых колючек и стучится к Искуснице.

– Искусница, не сварите ли мне вареньица?

– Из чего, из этих колючек?

– Что делать, ничего больше не нашла.

– Ладно, попробую.

Взяла Искусница каштановые колючки и умудрилась изготовить из них такое варенье, что… ну, словом, всем вареньям варенье.

В другой раз эта нищенка из Криворохлино не смогла собрать даже каштановых колючек, потому что их уже засыпали опавшие листья. И что же? Недолго думая, нарвала она полный передник крапивы и стучится к Искуснице.

– Искусница, не сварите ли мне вареньица?

– Из чего, из этой крапивы?

– Что делать, ничего больше не нашла.

– Ладно, посмотрим.

Взяла Искусница крапиву, посахарила ее, поварила по своему способу, и такое у нее удалось варенье – пальчики оближешь.

А все потому, что у нее были золотые руки. Наверно, принеси ей придорожных камней, она и из них сумела бы приготовить отменное варенье.

Однажды проезжал по тем краям император. Прослышал он об Искуснице и пожелал отведать ее варенья. Принесли ему на блюдечке. Съел он ложку и даже скривился весь. Но не потому, что не по душе ему пришлось варенье, а потому, что не успел он съесть первой ложки, как в блюдце угодила муха.

– Тьфу, гадость какая! – воскликнул император.

– Коли б не доброе было варенье, муха бы не полезла, – сказала Искусница.

Услышал император, что ему возражают, и взъярился, что дикий вепрь. Взъярился и приказывает своим солдатам:

– Отрубить ей руки по самые локти!

Тут уж народ взбунтовался. Снарядили к императору ходоков и наказали передать, что если только посмеют отрубить Искуснице руки, то народ снимет с императора корону да с головой в придачу. Потому таких голов, как у императора, в любой деревне сколько угодно, а таких золотых рук, как у Искусницы, днем с огнем не сыскать.

И пришлось императору убраться подобру-поздорову.

Если вы выйдете из Рима и отправитесь по берегу Тибра в ту сторону, где солнце садится в море, то попадете прямехонько на пляж Остия. Зимой он гол, как пустыня, зато летом на нем загорают десятки тысяч римлян; и можно побиться об заклад, что с восхода до заката на всем пляже не отыщешь ни одного свободного местечка, чтобы вырыть в песке самую маленькую ямку самым маленьким совочком. А уж тому, кто опаздывает и приходит последним, некуда даже воткнуть зонт от солнца.

Однажды на пляже Остия появился один очень странный синьор. А если не очень странный, то, во всяком случае, очень находчивый. Он пришел последним, с зонтом под мышкой, и, конечно, не нашел места, куда бы его воткнуть. И тогда, знаете, что он сделал? Открыл его, покрутил немного ручку, и тут вдруг зонт сам собой взлетел в воздух. Взлетел, проплыл над тысячами тысяч других зонтов до самого берега моря и повис метрах в двух или трех над землей. Потом находчивый синьор разложил свой шезлонг, который тоже повис в воздухе, развалился на нем в тени зонта, вытащил из кармана книжку и принялся читать, наслаждаясь морским воздухом, пропитанным солью и йодом, от которого слегка першило в горле.

Сначала его никто не заметил. Все прятались под своими зонтиками, решали кроссворды или пытались увидеть кусочек моря между головами тех, кто сидел впереди. И никто не смотрел на небо. Вдруг одна синьора услышала, как что-то упало на ее зонт. Она, конечно, сразу подумала, что это мячик, и вылезла из-под зонта, чтобы хорошенько отругать неосторожных ребят. Посмотрела она в одну сторону – нет никаких ребят, посмотрела в другую – опять никого! Тогда она взглянула наверх и увидела находчивого синьора, который парил над самой ее головой.

– Извините, синьора, – сказал он, свесившись со своего шезлонга, – у меня упала книга. Будьте так добры, бросьте мне ее.

От удивления синьора плюхнулась на песок и больше уже не могла подняться. Потому что, надо вам сказать, это была очень толстая синьора. На помощь к ней бросились ее родственники, стали спрашивать, что случилось. Но синьора не могла произнести ни слова. Она беззвучно открыла рот и указала пальцем на летающий зонтик.

– Будьте добры, – как ни в чем не бывало повторил находчивый синьор, бросьте мне мою книгу.

– А вы не видите, что перепугали нашу дорогую тетушку?

– Мне очень жаль, но, честное слово, я не нарочно.

– В таком случае спускайтесь на землю. Здесь летать запрещено.

– Как бы не так! Весь пляж забит, маслине упасть негде. Что же прикажете мне оставаться без места? К вашему сведению, я тоже плачу налоги.

Тем временем все римляне, что были на пляже, один за другим задрали носы и стали смотреть на небо. Они смеялись и показывали пальцами на странного синьора.

– Нет, вы только посмотрите на него, – говорили они. – Не иначе как у него реактивный зонтик!

– Слушай, Гагарин, – кричали ему, – возьми меня к себе на верхотуру, что тебе стоит?

Какой-то мальчик поднял книгу и бросил ее синьору. Он сердито перелистал несколько страниц, нашел место, на котором остановился, и, сопя, принялся читать дальше.

Мало-помалу к нему привыкли и оставили в покое. Только ребята то и дело с завистью поглядывали на него, а самые храбрые даже пытались с ним заговаривать.

– Синьор, а синьор! – кричали они.

– Ну что вам?

– Скажите, пожалуйста, как сделать, чтобы нам тоже летать по воздуху?

В ответ он сердито сопел и снова принимался за свою книгу. На закате зонтик с легким свистом полетел прочь. Находчивый синьор опустился на землю рядом со своим мотоциклом, сел на него и уехал.

Так никто и не узнал, кто он такой и где ему удалось купить этот зонтик.

Однажды над Пьомбино разразился небывалый дождь – дождь из леденцов. Они сыпались с неба, – словно крупные градины; только градины эти были не белые, а разноцветные – и зеленые, и розовые, лиловые, и синие. Одному мальчику стало интересно, что это такое. Подобрал он зеленую градинку, сунул в рот, и сейчас же у него во рту появился сквознячок, который всегда бывает от мятного леденца. А другой мальчик попробовал розовую градинку – и сразу почувствовал запах клубники.

– Это конфеты! Это конфеты! – закричали ребята.

Тут и взрослые и дети сразу высыпали на улицу, стали подбирать леденцы и набивать ими карманы. Но сколько они ни старались, им никак не удавалось собрать все конфеты – уж очень сильный был этот дождь, настоящий ливень.

Необыкновенный дождь шел очень недолго, и все же улицы сплошь покрылись ароматным конфетным ковром, который так и хрустел под ногами. Ученики, которые возвращались из школы, те еще успели наполнить конфетами свои ранцы и портфели. А старушки поснимали платки и навязали такие полные узелки, что было просто удивительно как они не лопаются.

Вот был день! Настоящий праздник!

Многие до сих пор еще вспоминают его и ждут, когда же снова пройдет дождь из конфет. Но конфетная туча больше не появляется ни над Пьомбино, ни над Турином, ни даже над Кремоной.

Как-то утром мать сказала сыну:

– Возьми-ка ружье, Джузеппе, да сходи на охоту. Завтра твоя сестра выходит замуж и просила приготовить поленту

[1]

 с зайчатиной.

Джузеппе взял ружье и пошел на охоту. Не успел он отойти от дома, как увидел зайца. Выскочил косой из-за изгороди – и опрометью в поле. Вскинул Джузеппе ружье, прицелился и нажал на курок. Но вместо того чтобы выстрелить, ружье вдруг сказало человеческим голосом: «Пум!» – и уронило пулю прямо к ногам охотника.

Джузеппе даже рот открыл от изумления. Подобрал он пулю, повертел ее перед глазами, потом придирчиво осмотрел ружье. Нет! Ружье как ружье, такое же, как всегда. И все-таки, как ни крути, а именно оно, вместо того чтобы выстрелить, веселым звонким голосом прокричало свое «пум!». Ведь не может же быть – чего только не подумаешь! – нет, не может быть, чтобы кому-нибудь взбрело в голову спрятаться в ружье. На всякий случай Джузеппе заглянул в дуло. Так и есть дуло чистое; никого и ничего! «А что скажет мама? – подумал Джузеппе. – Она так просила, чтобы я подстрелил зайца! А сестра? Ей так хотелось поленты с зайчатиной».

Только он успел это подумать, глядь – опять тот же заяц выскочил. Только теперь с головы у него спускалась белая фата, на фате – флердоранж

[2]

, и шел он. смущенно потупившись и часто-часто переступая лапками.

«Вот те раз! – воскликнул про себя Джузеппе. – Да ведь это зайчиха! Тоже венчаться идет! Ну и ну!.. Ладно, так и быть, подстрелю фазана».

Вошел он в лес. Только отошел от опушки, глядит – и вправду идет по тропинке фазан. Идет и ни капельки не боится, как в первый день охоты, когда фазаны еще не знают, что такое ружье.

Вскинул Джузеппе свою одностволку, прицелился, нажал на курок, а ружье вдруг как закричит: «Пам! Пам!» Да, да, именно так оно и закричало – два раза: «Пам! Пам!» – точь-в-точь как мальчуган, который стреляет из деревянного ружья. А патрон упал рядом на землю и угодил прямо на красных муравьев. Муравьи перепугались и бросились прятаться под елку.

– Хорошенькое дело! – проворчал Джузеппе, не на шутку рассердившись. То-то будет довольна мама. когда я вернусь с пустым ягдташем!

Фазан тем временем, услышав это «пам! пам1», юркнул в заросли, только ненадолго. Не успел мальчик глазом моргнуть, а он уже опять на тропинке. Но теперь уже не один, а со своими фазанятами. Бегут фазанята гуськом за отцом, рады-радешеньки, что можно посмеяться и побаловаться у него за спиной, а за ними фазаниха выступает. И такая-то она довольная, прямо сияет вся, будто ни с того ни с сего первую премию получила.

– Да, ты вон довольна! – пробормотал Джузеппе. – Тебе-то что, ты уже давно замужем. А что я сестре скажу? Ну кого мне теперь стрелять?

С этими словами он старательнее прежнего зарядил ружье и огляделся по сторонам. Глядит, а вокруг ни души, только на одной ветке сидит дрозд. Сидит себе и посвистывает, будто хочет сказать: «А ну-ка, стрельни! Ну-ка, стрельни в меня!»

Ну Джузеппе и стрельнул. Только ружье и на этот раз не выстрелило, а лишь весело крикнуло: «Бах!», как мальчуган, когда он смотрит книжку с картинками про разбойников. И, сказав свое «бах!», добавило еще какой-то звук, который как две капли воды был похож на смешок. А дрозд засвистел веселее прежнего.

– Так я и знал! – сказал Джузеппе. – Наверно, сегодня у ружей забастовка.

– Ну, удачна была нынче охота? – спросила мама, когда он вернулся домой.

Примечания

1

Густая каша из кукурузной муки. – Пер.

2

Цветы померанцевого цвета, которыми украшают наряд невесты. – Пер.

Однажды обезьянам захотелось узнать, что нового есть на свете, и они отправились путешествовать. Бежали, бежали, потом сели отдохнуть, и одна из них спросила:

– Что мы видим?

– Клетку со львом, бассейн с тюленем и загон с жирафом.

– Как велик мир! И как много узнаёшь, когда путешествуешь!

Они помчались дальше и присели только в полдень.

– Ну, что же мы видим теперь?

– Загон с жирафом, бассейн с тюленем и клетку со львом.

– Как все-таки велик мир! И как много узнаёшь, когда путешествуешь!

Вскочили обезьяны и помчались дальше и присели только на закате.

– Что же мы видим?

– Клетку со львом, загон с жирафом и бассейн с тюленем.

– До чего же скучен мир! Все время видишь одно и то же. Какой толк путешествовать? Никакого!

Еще бы! Они путешествовали и путешествовали с утра до вечера, но где? По своей клетке.

Жила-была в городе Гаверате одна женщина, такая маленькая, такая щупленькая, что никто не звал ее иначе, как Пигалица. Целыми днями она только и делала, что считала, кто сколько раз чихнул. Считала, а потом рассказывала о своих подсчетах подружкам, и они все вместе принимались судачить об этом до тех пор, пока у них не темнело в глазах.

– А вот аптекарь, – рассказывала Пигалица, – семь раз подряд чихнул.

– Не может быть!

– Да господи! Да пусть у меня, нос отвалится, если это не истинная правда! В седьмой раз он чихнул аккурат за пять минут до полудня.

Судачили, судачили и под конец решили, что аптекарь разбавляет касторку сырой водой.

– А священник-то наш четырнадцать раз чихнул! – сообщала красная от волнения Пигалица.

– А ты не того, не ошиблась?

– Да господи! Да пусть у меня нос отвалится, если хоть на один раз меньше!

– До чего же мы так докатимся!

Судачили, судачили и под конец решили, что священник наливает в салат слишком много масла.

Однажды Пигалица со своими подружками – а собралось их если не дюжина и не полдюжины, так уж, во всяком случае, больше, чем дней в неделе, – притаились под окном у синьора Делио. Притаились они и слушают. А синьору Делио совсем не хотелось чихать, потому что он никогда не нюхал табаку и еще не успел простудиться.

– Поди ж ты! Не чихает! – не выдержала Пигалица. – Нет, как хотите, а здесь что-то не чисто.

– Ясное дело, – подхватили подружки.

Услышал этот разговор синьор Делио, набрал в спринцовку целую пригоршню молотого перца и незаметно выпустил его на голо сплетницам, которые притаились у него под окном. Первой чихнула Пигалица:

– Апчхи!

А за ней и все остальные:

– Апчхи! Апчхи! Апчхи!

Чихали, чихали, чихали, чихали, еле остановились.

– Я больше вас чихнула, – сказала Пигалица.

– Нет, мы больше! – возразили ее подружки.

Спорили, спорили, а под конец бросились друг на друга, вцепились в волосы и ну тузить одна другую по чем попало. И так-то они слав но друг друга отделали – любо-дорого посмотреть: платья – в клочья и у каждой стало на один зуб меньше.

С той поры Пигалица перестала разговаривать со своими подружками. Она купила себе записную книжку, карандаш и стала бродить по городу одна-одинешенька. Как услышит, кто чихнул, сразу – в книжку крестик. Чихнет еще кто-нибудь – еще крестик.

Когда она умерла, люди нашли ее записную книжку. Открыли эту книжку, а в ней видимо-невидимо крестиков.

– Смотрите-ка, – сказали люди, – это она, должно быть, свои добрые дела отмечала. Сколько же их у нее, батюшки! Ну, уж если ее в рай не возьмут значит, никому туда не попасть.

Одна старая библиотечная мышь зашла как-то проведать своих племянников, которые совсем не знали жизни.

– Вы же совсем не знаете жизни, – говорила она своим застенчивым племянникам. – По-моему, вы даже читать толком не умеете.

– О, ты у нас голова! – вздыхали те.

– Например, вы когда-нибудь ели кошек?

– О, ты у нас голова! А насчет этого у нас наоборот. У нас кошки едят мышей.

– Это потому, что вы неучи. А я вот их едала, кошек-то, и не одну. Как возьмешься – раз! – и готова. А она даже пикнуть не смеет. Вот хотите верьте, хотите – нет.

– А какие они на вкус, кошки?

– Как бумага. И немного чернилами отдают. Но это что, пустяки! А вот собаку вы когда-нибудь ели?

– Что ты!..

– А я вот только вчера одну прикончила. Овчарку. Клыки у нее – с меня ростом! А мне хоть бы хны! Я ее спокойненько так – раз! – и съела. А она даже не пикнула.

– А какая она на вкус, собака?

– Тоже как бумага. Ну, а носорога вы не пробовали?

– О, ты у нас голова! А мы что? Мы этого самого носорога и в глаза-то никогда не видали. На что он хоть похож – на рокфор или на голландский сыр?

– Вот темнота! На кого похож! Понятно на кого, на носорога, конечно. А слона вы ели? А монаха? А принцессу? А рождественскую елку со всеми игрушками?

И вот в тот миг, когда мышь дошла до елки, кот, который сидел за старым сундуком и слушал мышиную болтовню, не выдержал, мяукнул страшным голосом да как прыгнет! А надо сказать, что это был не какой-нибудь, а самый настоящий кот, с шерстью, с усами и преострыми когтями.

Услышали мыши кошачий голос – и врассыпную. А библиотечная мышь от неожиданности замерла и стоит как истукан. Кот, недолго думая, – цап ее! Сцапал, но есть не стал, а решил прежде немножко поиграть ею.

– Так это ты та самая мышь, которая кошек ест? – спрашивает кот.

– Так точно, ваша милость, я самая. Но ведь… ваше сиятельство, должны понять… Осмелюсь доложить вашей светлости, я ведь всю жизнь прожила в библиотеке…

– Понимаю, понимаю. Жила в библиотеке и занималась тем, что портила картинки в книгах!

– О, ваше высочество, всего несколько раз. И уверяю вас, ваше величество, исключительно ради самообразования.

– Ну, конечно! Между прочим, я тоже очень ценю литературу. Но не кажется ли тебе, что, кроме книжной премудрости, есть еще и другая мудрость, житейская? В твои годы пора бы знать, что на свете есть не только кошки, нарисованные на бумаге, и не всякий носорог согласится, чтобы его грызли мыши.

К счастью для несчастной пленницы, кот на самую маленькую секундочку отвел глаза, чтобы взглянуть на паучка, который полз по полу.

Не будь глупа, библиотечная мышь кинулась в сторону и забилась между книгами. А коту на этот раз пришлось удовольствовать паучком.

«Почему все мои родичи всегда пятятся назад? – подумал однажды молодой рачишка. – Не хочу я так ходить. Хочу научиться ходить вперед, как лягушки. И пусть у меня отсохнет хвост, если я не постигну эту премудрость!»

Подумал так рачишка и потихоньку от всех стал практиковаться между камнями родного ручейка. Ох, и солоно же ему пришлось в первые дни! На все-то он натыкался, поцарапал и продавил свой панцирь и чуть не каждую минуту сам себе пребольно наступал на ноги. Но раз от разу дела у него шли все лучше и лучше, потому что при желании можно научиться чему угодно.

И вот наступил день, когда он решил, что не оскандалится, если покажет свое искусство родичам. Дождавшись, когда вся семья была в сборе, он сказал:

– А ну-ка, посмотрите!

И лихо пробежался перед ними, да как! Не пятясь задом, а вперед, как лягушки.

Увидев это, мать ударилась в слезы.

– Ох, сынок, сынок, – воскликнула она. – ну есть ли у тебя разум? Опомнись, ходи, как учил тебя твой отец и как учила я, твоя мать. Ходи, как ходят твои братья и сестры. Ведь они тебя так любят!

А любящие братья и сестры тем временем только и делали, что насмехались над ним и строили ему рожи.

Отец свирепо глядел на сына и молчал. Долго молчал, а потом сказал:

– Ша, хватит! Хочешь оставаться с нами – ходи, как все раки. Желаешь жить своим умом – ручей велик. Иди на все четыре стороны. Только уж назад не возвращайся.

Бравый рачишка очень любил своих родителей, но он был так уверен в своей правоте, что не колебался даже самого маленького мгновения. Он обнял мать, попрощался с отцом, кивнул братьям и сестрам и отправился куда глаза глядят.

Ясно и понятно, что на этот раз он и не подумал пятиться назад, как положено ракам, а пошел прямо вперед. Увидели его неразлучные кумушки, лягушки-квакушки, что собрались посудачить под листом кувшинки, увидели и чуть не онемели от изумления.

– Mamma mia! – воскликнула одна лягушка. – Конец света приходит. Вы посмотрите, нет, вы только посмотрите на этого рака! Ну что? Попробуйте-ка со мной поспорить!

– Никакого почтения к старшим, – поддакнула другая лягушка.

– Ну и ну! Ну и ну! – сказала третья.

А рачишка шел все вперед и вперед, прямехонько своим путем. Вдруг услышал он, что кто-то его окликает. Оглянулся и видит: у большого камня стоит старый рачище. Стоит один-одинешенек и такой-то грустный и унылый, что и сказать нельзя.

– Здравствуйте, – поздоровался рачишка. Старый рак окинул его долгим взглядом и со вздохом проговорил:

– Ну и что же ты думаешь делать дальше? Если хочешь знать, в молодости я тоже мечтал научить раков ходить вперед. И вот смотри, чего я добился. Живу один как перст, и любой рак скорее откусит себе язык, чем скажет мне слово. Послушайся меня, пока еще не поздно, переломи себя, живи, как все, и когда-нибудь ты скажешь мне спасибо за совет.

Рачишка не знал, что ответить на эти слова, и промолчал. Но в глубине души он думал; «Нет, я прав».

Он постоял немного перед стариком, потом вежливо попрощался и с легким сердцем пошел своей дорогой.

Далеко ли он забредет? Будет ли ему удача? Сумеет ли он исправить несуразности, которых еще столько в нашем мире? Никто этого не знает. Я тоже не знаю. Потому что и по сей день наш рачишка все еще мужественно идет вперед и так же верит в свою правоту, как верил в первый день. А нам остается только от всего сердца пожелать ему:

– Доброго тебе пути!

Однажды один волшебник придумал машину, которая делала кометы. Она была немножко похожа на машину для резки бульона, но на самом деле совсем не была бульонорезкой. На самом деле она производила кометы. Любые, какие пожелаешь. И большие и маленькие, с обыкновенным хвостом и с двойным, и желтые, и красные словом, всех сортов.

Волшебник ездил из города в город, из деревни в деревню, не пропускал ни одного базара, забредал даже на миланскую ярмарку и на конный рынок в Пероне и всюду показывал свою машину и объяснял, как просто с ней управляться.

Кометы выскакивали маленькие-премаленькие и с нитками, за которые их можно было держать. Потом, поднимаясь вверх, они раздувались до желательных размеров, но даже самыми большими управлять было не труднее, чем обыкновенным бумажным змеем.

Каждый раз вокруг волшебника собиралась большая толпа, точно такая же, как всегда собирается вокруг рыночного торговца, расхваливающего машину, которая делает самые тонкие в мире спагетти или сама чистит картошку.

Люди глазели, покачивали головами, но никто ни разу не купил даже самую маленькую кометку.

– Вот если бы это был воздушный шарик, ну тогда другое дело, – говорила какая-нибудь хозяюшка с корзинкой на руке. – А то комета! Да мой сорванец таких бед с ней натворит – не распутаешься.

– Да чего вы боитесь? – восклицал волшебник. – Где вы еще купите настоящую комету? Ваши дети смогут летать на ней к звездам, вы с детства начнете приучать их к космосу…

– Нет уж, спасибо! Пусть кто-нибудь другой летит на звезды. А мой посидит дома, это уж будьте спокойны.

– Кометы! Настоящие кометы! А ну, налетайте! Кому кометы?!

Но никто не хотел купить ни одной кометы.

Бедный волшебник, которому за все время не посчастливилось выручить ни одной лиры, с таким усердием пропускал завтраки, обеды и ужины, что под конец совсем стал, что называется, кожа да кости. Однажды вечером, когда ему так захотелось есть. как никогда еще не хотелось, он переделал свою машину, вырабатывающую кометы, в головку тосканского сыра и съел ее до последней крошки.